Интервью с Алексеем Замским: песочница «Детектива Дубина» и пророчества о «Бесобоях»

Алексей Замский, приложивший руку сразу к двум невероятно интересным сериям — «Бесобои» и «Атланты», — решил порадовать нас отдельной книгой про Диму Дубина. В честь запуска новой серии комиксов «Детектив Дубин» мы решили спросить Алексея о том, что он чувствовал при возвращении к работе над персонажем Димы, какие жанры даются проще всего и какой Бесобой круче!

– Какие чувства вы испытывали, когда вам вновь довелось сыграть в песочнице вселенной «Майора Грома»?

Это другая песочница. На самом деле главное, от чего я испытал чувство радости, — это возможность писать совместный комикс с Кириллом Кутузовым. Мы однажды, кстати, написали с ним в четыре руки историю про майора Грома, очень короткую. Кирилл писал все чётные страницы, а я — все нечётные. Когда-нибудь в какую-нибудь антологию мы его постараемся запихнуть.

Кирилл абсолютно гениальный сценарист, а я бесконечно пытаюсь примазаться к гениальным сценаристам, чтобы сделать с ними что-то вместе: «Мрак и Реки. Другое кино», серия «Атланты» и вот теперь «Детектив Дубин».

Песочница комикса с названием «Детектив Дубин» — она, если что, моя. Я с совочком в руках обороняю её с 2017 года. Но песок там появляется благодаря Кириллу Кутузову. И большое счастье, что нам позволили работать вместе и что мы не убили друг друга сразу, так что не пишем комикс, в котором надо раскрывать убийство одного из нас. Но это так, всему своё время.

На самом деле комикс тонально совершенно другой. Мы не пишем ещё одну историю про Игоря Грома. Это совершенно другой «Детектив Дубин». Повторюсь, большое счастье, что у нас появилась такая возможность.

– Вы не забыли про Карла Ивановича. Есть ли у вас идеи для комиксов про этого загадочного и многогранного персонажа?

Мне кажется, что он не подходит для самостоятельного комикса. Он такой персонаж, такой набор сюжетных функций и такой набор черт характера, который хорошо работает, когда вторгается на территорию чужой истории и ходит там где-то по краю, комментируя то, что видит. Но он не способен быть протагонистом, не в силу его возраста или статуса, а в силу того, что это такой, говоря языком базовых учебников, волшебный мистический учитель. У мистического учителя не может быть собственного комикса, кроме производственной драмы про систему образования. Поэтому он всегда на вторых ролях, он всегда не до конца объясним, и мы на него всегда смотрим со стороны, не его глазами. И в этом статусе он и должен оставаться.

– Откуда взялась история преступлений из книги? Вы основывались на каких-то реальных случаях или они целиком собраны из головы?

Отправной точкой для нас стало обсуждение того, что мы такого видим в реальности — прямо за окном, в окне браузера, в собственном сознании, — что вызывает у нас предельную фрустрацию, от которой хочется браться за несуществующий пистолет. И про это языком криминального романа мы и стали писать. А то, что это в итоге приобретает форму, похожую на трукрайм (хотя, конечно, это вымышленное преступление), — это в первую очередь законы повествования.

Это не то чтобы страшная сказка, как говорили про наши комиксы много лет назад. Это такой набор городских легенд, но в первую очередь за этими городскими легендами проступают конкретный Кирилл (прим. — Кирилл Кутузов) и конкретный Лёша (прим. — сам Алексей Замский).

– Что вам нравится писать больше: детективную историю, динамичный супергеройский экшен или мистику?

Я люблю делать вещи, которые у меня хорошо получаются, потому что тогда мне делать их легко, и мне говорят: «Ой, как у тебя опять хорошо получилось». В итоге вместо этого я делаю все вещи, которые делать тяжело. В смысле, «Детектив Дубин» — это очень сложная, мучительно рождающаяся серия, в которой нужно миксовать повседневный ужас, психологический триллер и какую-то социальную драму.

Самое сложное, наверное, это соответствовать планке, которую сам для себя устанавливаешь или которую для тебя устанавливает блестящий соавтор. Самое сложное — не лажать. Но раз уж мы разговариваем про «Детектива Дубина», пожалуй, да, это очень сложно. Из всех серий, которые мне довелось писать, эта наиболее близка к реальной, повседневной жизни, и поэтому в ней нельзя приукрашивать. В ней нельзя быть нечестным, когда ты говоришь: «Вот что с нами происходит. Да, я рассказываю об этом страшную сказку, но вот что с нами всеми происходит». Нельзя сказать: «Ой, да там ничего страшного, царапина, заживёт». Нет, само не заживёт. Давайте об этом поговорим. А хочется же, как всегда, как-то пригладить, чтобы читатель прочёл приключенческий комикс и ушёл в хорошем настроении. Но в хорошем настроении никто не уйдёт. Мы пришли с очень мрачными лицами писать историю о том, как у всех всё плохо. Хочется понравиться, а надо делать что-то другое.

— А если говорить о том, что у вас лучше всего получается, то какой это жанр?

Мне кажется, хотя я плохой себе судья, что лучше всего у меня получается что-то вроде «эрудит-квартета». Так написан, например, комикс «Реки. Страха нет». В нём я половину времени просто говорю: «А вы знаете, что Петербург был устроен вот так? А вы знали, что самый первый случай вот такого-то события был тогда-то? А вы знаете, как интересно устроена вот эта штука? Сейчас расскажу». Вот эта бессистемная эрудиция, которая просто из тебя на собеседника сыплется. Её приятно высыпать. Она, как мне кажется, производит приятное впечатление. Как посыпка на десерте: очень лёгкая, разноцветная и легко-легко производится. Просто открывай голову да рассыпай. Кажется, этим легче всего произвести положительное впечатление. Но как оно на самом деле? Какое впечатление я на самом деле произвожу? И не бывает ли такого, что собеседник вежливо улыбается поддакивает, а в это время думает: «Когда он уже заткнётся? Сколько можно это слушать? Пожалуйста, остановись». Вот тут я не знаю, кто ж мне правду скажет.

– Поговорим о другой не так давно запущенной серии, автором которой вы являетесь. При работе над «Бесобоями» необходимо учитывать события двух крупных серий и нескольких кроссоверов. Что вы чувствовали, когда писали сценарий первого выпуска?

Ничего учитывать не надо. Это я шучу, но на самом деле так и есть. Те, кто прочёл 100 выпусков предыдущих двух серий, знают: всё изменилось до неузнаваемости, произошла локальная перезагрузка Вселенной, все персонажи не такие, какими мы их знали, и далеко не все предыдущие события имеют значение. Это первый компонент ответа. Второй компонент ответа такой: существует Анастасия Ким. Она знает об этой вселенной всё. У неё где-то дома открыт портал, в который она заглядывает и рассказывает, что будет дальше. И во многом мне не нужно страдать из-за таких вещей, потому что у меня есть пророчица, которая сообщает мне, каким будет наше будущее. Всё, что мне нужно, — облечь эти знания в какую-то приемлемую для чтения форму. Ну и добавить к этому свою долю всего происходящего. Считайте, что Пифия пророчествует, а я на фоне играю на балалайке.

Первый выпуск был большой, ужасной ответственностью, потому что нужно писать персонажей, которых придумал не я, у которых сложившаяся модель поведения и история изменений. Теперь это уже новые люди с новой биографией, новой памятью, в новой Вселенной, если уж мы закапываемся в такие детали.

Это очень тяжело, но не с точки зрения удержания огромной мифологической фактуры, потому что это теперь другая фактура – мы её сами сочиняли, мы её держим в голове, она новая. Это тяжело с точки зрения необходимости оправдывать ожидания аудитории и в конце концов реализации того, какие пророчества я получаю напрямую от Оракула и как должен превратить их в какой-то удобоваримый сценарий комикса.

– Кого из персонажей первых двух серий «Бесобоев» было интереснее всего перепридумывать для актуальной вселенной?

Как я уже сказал, мы мало кого перепридумывали, потому что большинство из них пришли к нам из пророчеств Анастасии напрямую. Но мне довелось трансформировать одного героя. Я делал это, правда, чуть раньше, ещё в «Триптихе». Мне довелось понять, как сейчас живёт Ракшор, что его интересует, как он разговаривает и как изменился, хотя он как раз изменился меньше многих. Вот это была интересная задача. Разумеется, она досталась мне, потому что большинство задач на описание сломанных игрушек и персонажей, у которых уже всё было, традиционно достаются мне.

Были моменты в работе с персонажами, которые раньше считались эпизодическими, а теперь будут иметь большее значение. Можно было долго придумывать, чем я могу удивить аудиторию. Ты перебираешь десятки очевидных твистов, а потом находишь тридцать первый, неочевидный, который делает ранее эпизодического персонажа удивительно ценным для нового состояния Вселенной. Но тут у нас вышло-то всего лишь восемь выпусков, эти слова станут менее туманными выпусков через двадцать-тридцать, как уж повезёт.

– Как создавался мир на Дне Бутылки? Был ли какой-то прообраз? Герои ещё вернутся туда или это была разовая акция?

Это, безусловно, не разовая акция. В формуле серии «Бесобой», у которой, как мы уже выяснили, сто выпусков и большая ответственность, есть два основных поджанра: боевики и пауэр-баллады. В «Бесобоях» это магический триллер и путешествие в невероятные края. «Бесобой» всегда был наполовину про демонов, шатающихся по одним с нами улицам, и наполовину про далёкие пространства, где не действуют никакие наши физические законы, и про то, как эти пространства контактируют с нашим.

Соответственно, чтобы доказать, что я имею право рассказывать истории о Бесобоях, в первом же томе я должен был показать, что умею рассказывать про московские улицы. Не мне судить, получилось или нет. А во втором томе я доказывал, что умею рассказывать про символические пространства.

Логика мира внутри Бутылки насквозь символическая, и это символическое поле можно аналитически взломать, понять, на чём я основывался. Но я вам, конечно же, не скажу, потому что если я вам покажу, куда платки прячутся, фокус развалится. Там есть внутренняя символическая структура, которая управляет тем, какие персонажи могут в этом мире появиться и как именно, чего они хотят, в каком порядке они приходят и что с ними надо делать. Комизма добавляет то, что Балор, попадая туда, абсолютно этим не интересуется и решает проблемы по мере их поступления, не вникая в символическую логику происходящего. Наверное, когда он попадёт туда второй раз, так просто ему уже не отделаться. Но когда это произойдёт, я не знаю, мне нужно ждать пророчеств. Вот по полёту птиц, знаете, по кишкам жертвенных животных и через порталы нам откроется истина о будущем, тогда и напишем.

– Кто ваш фаворит из двух Бесобоев и почему?

Во-первых, их не двое. Во-вторых, я склонен рассматривать их как одного персонажа. У вас какая рука любимая: левая или правая? Нет, конечно, пишете вы правой, а ложку держите левой. Только вы не левша, как я, тогда пишете вы левой и ложку держите левой. Но, кстати, а какой рукой вы держите нож, когда гадаете по кишкам жертвенного животного? Вопрос интересный. Оставим его для самостоятельного изучения.

Я не могу определить, какое полушарие мне больше нравится: левое или правое. Это один персонаж, хоть и два человека в сюжете сейчас. Бесобоев много, а персонаж один.